Журнал с картинками и секретиками (lenavoronova) wrote,
Журнал с картинками и секретиками
lenavoronova

Categories:

Блокада Ленинграда - дневник Марии Разиной -2 (Свеча памяти)

19 октября
Фашисты придумали новую моду - устраивают психические воздушные тревоги. Эта такая тревога - не бомбят и отбоя нет. Где-то за тучами ходят, сменяя друг друга, бомбардировщики, время от времени скидывают куда попало по бомбе, а ленинградцы должны сидеть в подвалах.

Вот, сволочи, до чего додумались! И еще бьют из своих дальнобойных орудий. Васильевскому острову попадает часто, почти каждый день.

20 октября
Сегодня Петр Павлович бегает радостный. Получил письмо от профессора Лихарева. Профессор шлет спасибо за то, что спасли его библиотеку, пишет, что на Урале они работают для фронта, просит передать всем привет от эвакуированных ленинградцев.

У Петра Павловича характер, что порох. Так разошелся, начал говорить про Урал, про заводы, которые там работают для победы. Кричит, волнуется, будто кто-нибудь хочет ему возразить или не верит в силу уральской промышленности. Потом успокоился, стал рассказывать, какой это замечательный специалист - профессор Лихарев и сколько хорошего он сделает для победы.

Замечательный все-таки товарищ наш Петр Павлович! Настоящий патриот и большевик, побольше бы таких.

24 октября
Опять ленинградцам сократили хлебный паек. В райкоме говорят, что положение с продуктами плохое, надо быть готовыми к новому сокращению.

Пришла в дом и сразу собрала актив. Долго обсуждали обстановку и решили пройти по всем пустующим квартирам, собрать в одно место продукты, какие там могут быть случайно забытыми.

Сбор дал немного, но все-таки кое-что дал. Нашли несколько пачек кофе и чая, большую пачку толокна, немного круп. Все забрали в домохозяйство по акту. Елизавета Павловна нашла где-то весы и взвесила все с точностью до грамма.

25 октября
За день было семь артиллерийских обстрелов и большая воздушная тревога. В нашем районе много пострадавших. Бьют по крейсеру "Киров", а попадают в жилые дома.

30 октября
Зима подступает трудная. Опять собрался наш актив (больше двадцати человек), думали, что можем сделать. Решили провести во всех пустующих квартирах сбор дров для топки печей в бомбоубежище.

Петр Павлович настаивал, чтобы принять дрова по акту, но с ним не согласились. Бог с ним, с актом! Неужели вернутся люди из эвакуации и осудят нас за то, что сожгли их дрова? Да и немного набрали, всего десять кубометров.

4 ноября
Вот и праздник приближается. Фашисты будто взбесились, каждую ночь налеты и бомбежки. Сыпят зажигательные бомбы целыми контейнерами, у Елизаветы Павловны и ее бойцов сплошные дежурства. Прошлой ночью они погасили 104 зажигалки. Молодец все-таки Елизавета Павловна! По виду не скажешь, что такая боевая женщина. Тихая, скромная, какая-то очень застенчивая. Мы с ней крепко подружились, стали как родные сестры.

5 ноября
Выпустили праздничный номер стенгазеты. Организовали сбор подарков для бойцов Красной Армии. Есть очень красивые кисеты, особенно постарались женщины из прикрепленного к нам дома по Донской улице. Навязали десять пар шерстяных носков.

Вечером меня вызвали в райком, предлагают выделить делегацию для поездки на фронт. Поедет Петр Павлович, он у нас сам бывший командир, еще в гражданской войне участвовал. Сильно обрадовался, хотя виду старается не показать.

В доме мы проведем торжественное заседание, договорились с тов. Зарубинской из райкома насчет доклада. Хотим, чтобы все было как у добрых людей.

7 ноября
Двадцать четвертая годовщина Октября. На улицах безлюдно, прохожие норовят быстрей проскочить открытые места. Нет у нас демонстрации, нет праздничной иллюминации, только флаги на домах, а все-таки чувствуется, что день особенный, не простой.

Вчера вечером, едва успели начать свое торжественное заседание, налетели фашисты. Бомбежка была сильная, наверно, хотели запугать ленинградцев.

Все, кому полагалось, ушли на дежурство, а мы продолжали заседание. Вдруг вбегает в бомбоубежище маленькая Катя из семнадцатой квартиры. Прислала ее Елизавета Павловна: в соседнем доме возник пожар, нужна помощь. Пришлось прервать доклад.

Очаг пожара мы ликвидировали и заодно увидели замечательную картину, как будто специально для праздника. В луч прожектора попался фашистский самолет. Мы догадались, что это фашист, уж очень он юлил и старался вырваться, но ничего не вышло. Потом к нему подскочил маленький наш истребитель, ударил врага, и тот полетел вниз.

Что тут делалось на крышах! Все кричали "ура", обнимали друг друга, целовались.

Сегодня узнали, что фашист свалился в Таврическом саду. Наш водопроводчик Смирнов сам видел обломки. Говорят, что таранил его наш истребитель, иначе он мог уйти.

Елизавета Павловна, она ведь не очень разговорчивая, послушала Смирнова и сказала: "Таким ребятам надо ставить памятники при жизни". Все мы с ней согласились. Действительно храбрец, если так мог поступить.

8 ноября
Вернулась из райкома партии, где были коротенькие доклады политорганизаторов. Рассказывали мы о политико-моральном состоянии населения, все доклады были бодрые. У нас в доме нет паникеров и нытиков, то же самое и в других местах.

Секретарь райкома просил усилить бдительность. Есть сведения, что враг засылает в город шпионов и диверсантов. Несколько дней назад на Большом проспекте комсомольцы задержали фашистского агента с ракетницей. Ребята потащили его в отделение милиции, но не догадались связать руки. В результате ракетчик сумел удрать.

Но ничего, мы своего, если попадется, не выпустим...

10 ноября
Советовались с активом. Решили, что надо организовать выдачу кофе и кипятка. Кипятильную соорудили в бомбоубежище. Кофе можно получать с семи утра до девяти вечера. Заведывать этим делом взялась Елизавета Павловна.

13 ноября
Плохая новость.

Сегодня с утра узнали, что горторготдел ввел новые нормы выдачи хлеба. Рабочим по 300 граммов, всем остальным по 200 граммов.

Днем вызвали в райком. Положение с продовольствием очень скверное. Принимаются меры для завоза хлеба, но пока надо подтягивать пояса.

Елизавета Павловна, Петр Павлович, я и другие активисты сразу пошли по квартирам. Вопросов задают мало, всем и без разъяснений понятно, что зря такие нормы не введут.

С хлебом бы еще полбеды, но вот морозы крепчают. А когда голод и холод жмут человека, то удержаться совсем трудно.

14 ноября
Мороз - двадцать градусов.

В кипятильне у Елизаветы Павловны полно народу. Пьют кофе, приходя с маленькими кусочками сахара, и с собой забирают кипяток кто во что может.

Несколько дней не было обстрела Васильевского острова, но сегодня опять зарядили на весь день.

Беспокоюсь, многие не хотят спускаться в бомбоубежище. Ругалась, бегала по квартирам, а в душе согласна: нельзя же из-за всякого обстрела сидеть в подвале. Сил у людей становится все меньше, надо их беречь. По себе чувствую, как плохо на 200 граммов, все время хочется кушать.

18 ноября
Нам долго не везло с редактором стенгазеты, и этот участок работы хромал на обе ноги. Зато теперь у нас такой редактор, что душа радуется, - Альфред Карлович Манн.

Когда я его первый раз увидела, то даже рассердилась на Елизавету Павловну: вот чего надумала по доброте душевной! Лежит на кровати худой-прехудой, руки тоненькие, рядом костыли стоят. Какой же, думаю, это редактор?

Альфред Карлович уже десять лет не встает, инвалид первой группы. Жена у него на казарменном положении при заводе, домой прибегает на часик - и опять на завод. Дочка тоже на казарменном. Лежит один в пустой комнате, совсем беспомощный, больной, ни к чему не пригодный.

Но это только так мне казалось, а на самом деле Альфред Карлович, как старый коммунист и общественник, стал для нас находкой. Все мы его очень полюбили. Часто собираемся у его постели и подолгу обсуждаем свои дела.

Заметки мы собираем и приносим к нему на обработку. Альфред Карлович ляжет на полу, иначе ему неудобно, упрется локтями и начинает редактировать. Получается хорошо, стенные газеты нашего дома всегда содержательные.

Кроме стенных газет, выпускаем боевые бюллетени, они выходят через день. Помещаем в них сводки Совинформбюро, а также свои заметки из жизни дома.

Альфред Карлович расспрашивает меня, как относятся люди к стенной газете и помогают ли критические заметки. Расскажешь ему все подробно, а он радуется, точно ребенок.

Один раз даже заплакал. Я думала, что у него приступ, хотела подать лекарство. Он посмотрел на меня и говорит:

- Товарищ Разина, понимаешь ли ты, как тяжело быть в такое время инвалидом? Ведь для меня каждая сводка Совинформбюро все равно, что нож в сердце! Если бы не эти проклятые костыли, разве я бы тут лежал?

Я, конечно, начала его успокаивать, сказала, что в райкоме довольны нашей стенной печатью, а он послушал-послушал и засмеялся:

- Ладно, Мария Матвеевна, я знаю, ты женщина хитрая и умеешь для пользы дела приврать. Хвалят наши стенгазеты в райкоме или вовсе не читают, но мы с тобой обязаны их выпускать. Это наш долг как членов партии...

26 ноября
Почти десять дней не имела возможности взять в руки свою тетрадку. Продолжаются бомбежки и зверские артиллерийские обстрелы. Много жертв в соседних домах.

А главное - голод прижимает народ. Худеют люди прямо на глазах. Особенно жалко детей, сердце разрывается на куски.

Сегодня пришла Елизавета Павловна с отчетом. Говорит, что запас кофе кончается - осталась всего одна пачка и еще полбанки какао. Решили выдавать кофе только детям, а какао приберечь для больных. Всем остальным будем выдавать кипяток в неограниченном количестве.

28 ноября
Ночью была сильная бомбежка. Бомбы рвались совсем близко, дом наш встряхивало. Посоветовались и решили, чтобы все свободные от дежурств спустились в бомбоубежище. Больных пришлось переносить на руках.

Худо вышло с Альфредом Карловичем. Прибежали мы к нему, а он лежит, укрывшись с головой, - трясет его приступ. Все равно стали одевать. И тут, нервы, что ли, не выдержали или по другой причине, но Альфред Карлович, всегда такой выдержанный, заартачился: "Не пойду в подвал - и все!"

Петр Павлович упрашивал его, как маленького, а потом сам взорвался:

- Нет, пойдешь! В порядке партийной дисциплины пойдешь! Сгреб в охапку, ничего что сам инвалид, и потащил по лестнице.

Я шла впереди и светила фонарем. Бомбежка как раз в этот момент стала жуткой, бомбы рвались где-то близко.

В подвале наш редактор пришел в себя, крепко пожал руку Петру Павловичу, как бы извиняясь за свою вспышку, и стал дописывать незаконченный боевой листок.

Петр Павлович тоже притих, сконфузился и все старался помочь редактору.

Я глядела на них обоих, и к горлу подступил комок. Душит, давит, вот-вот разревусь в голос. Чтобы не показать виду, выбежала на улицу.

Сволочи-фашисты, кровавые убийцы, что они с нами делают!

5 декабря
День Конституции. Провели собрание жильцов. Собрание прошло хорошо.

Много истощенных голодовкой, некоторые уже не ходят на работу, лежат с больничными листами.

Два дня подряд выясняли, кому нужна помощь в первую очередь. Завтра иду в районный трест столовых, к товарищу Перинскому. Он меня знает с довоенных времен. Не удастся ли получить хоть несколько талонов на дополнительный суп?

6 декабря
Какой отзывчивый человек товарищ Перинский! Я стала ему рассказывать про бедственное положение наших больных, а он сразу перебил:

- Ты думаешь только у тебя так? Много не смогу, а полсотни талонов выкроим. Выдавайте ослабевшим...

Пришла с талонами, а меня уже ждут у ворот. Сразу начали распределять. В первую очередь дали Осипову из квартиры двадцать, затем семье Кармышева с Донской улицы и другим.

Суп дрожжевой, почти совсем без питательности, но все-таки поддержка. Осипов, Кармышевы и еще три семейства сами не могут ходить в столовую, слишком ослабли.

Доставлять им суп будет Петр Павлович. Сразу взял молочный бидон и отправился. Он у нас такой, не любит ничего откладывать. Проходил часа три, вернулся и пошел по квартирам раздавать суп. Все сомневался, сумеет ли правильно разделить на порции...

11 декабря
Худо живется ленинградцам, хуже не придумаешь! Голодно, холодно, вдобавок еще и темно - со вчерашнего дня отключили весь дом.

Но никто не плачет, никто не жалуется. Гитлеровцы, наверное, думают: вот еще день прошел, еще хуже стало ленинградцам, скоро начнут пощады просить и сами попросят занять город.

Эх, дураки, дураки! Где же им понять, что на самом деле все получается наоборот: чем тяжелее условия - тем крепче наше упорство.

Это я точно говорю, не для хвастовства. Ежедневно вижу людей знаю все их мысли и настроения.

15 декабря
В восьмой квартире живут Римские-Корсаковы: отдельная квартира. Я сперва не знала, какие это Римские-Корсаковы, может просто однофамильцы. Потом мне сказали, что это внуки композитора Римского-Корсакова.

Мы им стараемся помочь, как только можем. Дали дров полкубометра, в первую очередь заделали фанерой окна, несколько раз выделяли талоны на дополнительный суп. Возможности наши небольшие, но что можно, то делаем.

Вчера получилась нехорошая история. Вышла я во двор и сразу услышала, что Петр Павлович с кем-то ругается. Нервы у нашего председателя санитарно-бытовой комиссии плохие, и кричит он чаще, чем нужно.

В последнее время особенно лютует насчет чистоты. Чуть увидит где-нибудь грязь или неряшество, сразу выходит из себя. В этом он конечно, прав: если мы в нашем положении да еще перестанем следить за собой, то нам верная крышка.

А внук Римского-Корсакова действительно подраспустился, упал духом. Вот его Петр Павлович и взял в оборот. Пришлось мне вмешаться. Вместе мы отвели его домой, нагрели воды, помогли умыться а Петр Павлович сходил за своей бритвой и даже одеколон притащил

Оттаял человек и вдруг заплакал, словно ребенок.

- Спасибо вам, добрые вы люди... Еле-еле успокоили.

17 декабря
Сегодня вызвали в райсовет, в топливную комиссию. Великое дело предлагают, но справимся ли с ним - не знаю. Для нас выделен на разбор деревянный дом. Двухэтажный, кубометров пятьсот сухих дров. С кем его разбирать?

18 декабря
Провели собрание жильцов. Решили, что каждый должен заготовить не меньше, чем по три кубометра. Два для себя, а один для тех, кто не в силах выйти на работу.

Были на собрании нездоровые выступления, дескать, мы и так ослабли, не можем за других работать, но активисты дали отпор, и решение принято единогласно. Завтра начинаем разборку.

25 декабря
Ох, и досталось же нам за эту неделю!

Не знаю, как все удалось. Сколько раз темнело в глазах и ноги сами собой подкашивались. Одно только я знала наверняка: если не выдержу, если упаду, то сорвем большое дело, от которого, наверное, зависит жизнь людей.

В общем, дом разобрали, дрова распилили и даже разнесли по квартирам больных. Осипову, Максимовым из квартиры тридцать, Трусовой Александре Васильевне из квартиры пять, Гоголевой и многим другим.

Благодарили со слезами на глазах. И даже Аксинья Ивановна, которая выступала на собрании со зловредной речью, и та сказала:

- Если мы друг дружке перестанем помогать, то как же тогда дальше жить?

Здорово такие дела объединяют людей, добрее люди становятся, лучше.

27 декабря
Бедный Осипов! Не помогли ему дрова и, наверно, ничего не поможет.

Слишком много горя обрушилось на его семейство - надломился человек, не выдержал. Жена умерла с месяц тому назад, болезненная была, слабенькая. Еще до того прибыла похоронная на старшего сына, а дней пять назад, я была в райкоме, заходили к нему товарищи младшего сына. Тоже погиб, был летчиком в истребительной авиации.

После этого Осипова как-то подкосило. Слег и не вставал. Принесут ему хлеб - съест, забудут принести - лежит тихо, ни с кем не разговаривает. Потом у него началось тихое помешательство.

Мы решили положить его в больницу, но это не так просто в ленинградских условиях. Сперва мы с Петром Павловичем повезли его на саночках в больницу на 15-й линии, но там не приняли: во-первых, нет свободных мест, а во-вторых, говорят, надо класть обязательно в психиатрическую.

Мы устали страшно. Петра Павловича шатало от напряжения. И все же, делать нечего, пришлось ехать в психиатрическую.

Не знаю, что бы с нами было, если бы и там отказали, но, на наше счастье, Осипова приняли.

Домой пришли страшно измученные. До сих пор не могу забыть взгляда Осипова. Безразличный, пустой, как будто все это его не касается. Я ему говорю: "До свидания, поправляйтесь скорей", а он молчит, ни слова в ответ.

29 декабря
Домовый актив хлопочет насчет встречи Нового года. Хотим, чтобы все было хорошо. В райкоме одобрили, говорят, что это мероприятие огромной важности - должно подбодрить настроение.

1 января
Вот и Новый год.

Празднование прошло хорошо. Я сделала небольшой доклад, потом пили чай. Для детей устроили елку.

Очень красивая получилась елка, даже свечки зажгли. Дети сели около нее, все худенькие, ручки и ножки тоненькие, глядят на елку и не могут наглядеться.

Наши активисты - Михайлова, Зайцева и Дубницкая - раздобыли немного овсяной крупы. Из нее мы сварили кашу и угостили детей. Кроме того, каждому ребенку выдали по три лепешки.

10 января
Какие есть на свете гады! Я считаю, что такой хуже фашиста, потому что живет рядом с тобой и маскируется под честного человека. Фашист хотя бы не скрывается, на то он и фашист, а этот кусает исподтишка.

Вчера во время обхода мы с Петром Павловичем были в квартире пять, там живут эвакуированные из Московского района. И вот видим жуткую картину: на кровати лежит труп матери, а вокруг нее трое детишек, один другого меньше. Фамилия этой семьи - Тюриновы.

Спрашиваем: а где хлебные карточки? Оказывается, нет карточек: или потеряны, или украдены.

Тут же вертится хозяин квартиры - гражданин Цшох Марк Альфредович, выражает сочувствие и говорит, чтобы поскорей детей забрали в детдом.

Якушин сразу взял его на подозрение и потребовал, чтобы он вернул похищенные карточки.

Тот клянется и божится, что не брал, а глазки вороватые, сразу видно, что украл у детей.

Тогда Петр Павлович схватил его за грудь и закричал не своим голосом:

- Отдай карточки, бандит! Убью на месте!

Цшох перепугался, ушел в свою комнату и вынес три продовольственные карточки (по ним все равно никакой выдачи нет), а хлебные так и пропали.

Якушин ударил его два раза по уху, обозвал фашистом, и мы ушли.

Сразу стали думать: как быть дальше? Надо спасти детей Тюриновых. Написали от имени управхоза, политорганизатора и домового актива письмо в трест столовых с просьбой отпускать до конца месяца трехразовое питание для детей-сирот.

Я тут же пошла с письмом и, на счастье, добилась разрешения. Но это, конечно, не выход. Надо хлопотать об устройстве детей в детский дом.

Петр Павлович грозится, что обязательно прикончит вора. Я не вытерпела и отругала его: лучше бы думал, как помочь несчастным сиротам, чем заниматься самоуправством, подумаешь, какой нашелся трибунал, чтобы расстреливать виноватых.

У Петра Павловича отходчивое сердце. Пошумел еще немного и отправился к детям Тюриновым с охапкой дров: стоплю, говорит, им печку.

Цшох исчез из дома, никто не видел, куда он делся.

12 января
В доме четырнадцать больных. Мы их называем больными, а какие это больные - просто жертвы голода. Если и дальше будем жить на этих нормах - сляжет весь дом.

Страшно подумать, прямо не знаю, что делать. В райкоме говорят, что со дня на день ожидается прибавка хлеба, что на Ладожском озере делаются великие дела. Дай-то бог, а то перемрем, как мухи...

13 января
Мороз - двадцать пять градусов.

И еще вдобавок пронзительный ветер, нечем дышать. Уже два раза, ходила в райсовет насчет сирот Тюриновых и все без толку - нет места в детских домах. Пока что установили в квартире пять дежурство активисток. Спасти надо сироток - это наш долг.

16 января
Мороз - тридцать два градуса. Весь домовый актив мобилизовали на топку времянок в комнатах тяжелобольных. И все равно не хватает рабочих рук.

Спасибо комсомольцам из бытового отряда Свердловского райкома ВЛКСМ. Если бы не они, много бы у нас было мертвецов. На самих страшно взглянуть, худые, истощенные, а работают замечательно.

Молодцы ребята, настоящие комсомольцы!

17 января
Досталось нам сегодня с Елизаветой Павловной. Просто удивительно, как мы сумели дотащиться до дому.

Вчера вечером узнала, что райсовет предоставил места в детском доме для ребят Тюриновых. Но как их туда отвезти? Транспорта нет, а мороз тридцать градусов.

Посоветовались с Елизаветой Павловной и решили везти на саночках. Иначе опасно, могут занять наши места, и тогда придется хлопотать снова.

Утром пораньше встали, напоили ребят чаем, закутали потеплее и тронулись. Ехать далеко, на Университетскую набережную.

Добрались до детдома в три часа. Там еще пришлось ждать заведующую, иначе не принимают детей. Наконец, дождались. Вымыли наших сирот в теплой воде, подстригли, одели в хорошую детдомовскую одежду.

Мы стоим с Елизаветой Павловной, смотрим на них, и у обеих слезы на глазах. Потом распрощались. Поцеловали, велели слушаться старших и пошли обратно.

Елизавета Павловна идет рядом и говорит мне:

- Знаешь, Маша, о чем я мечтаю? Вот кончится война, победим фашистов, и будет опять хорошая жизнь. Встретить бы этих ребятенков еще разок, посмотреть, какие из них люди вырастут... :

Я сказала, что встретим обязательно, а вырастут они прекрасными людьми - иначе зачем же мы мучались.

- Вот ты, Маша, всегда так, - говорит Елизавета Павловна, - веришь во все хорошее. И откуда в тебе эта вера берется?

Я сказала, что без веры жить нельзя, легче живой в могилу ложиться, чем жить без веры.

Шли мы так потихоньку, разговаривали и вдруг увидели лежащего на снегу мужчину. Он лежал лицом вниз, и сперва мы подумали, что это погибший от голодного истощения: шел-шел и упал, такие случаи бывают.

Когда поравнялись с ним, мужчина чуть шевельнулся. Мы начали его поднимать, едва сумели посадить на снегу, но он опять упал.

Совсем еще молодой человек, не больше сорока лет. По всему видно, дошел до крайнего истощения. И, главное, нечем ему помочь, нет у нас даже корочки хлеба.

Не знаю, что с нами было бы, но тут, на счастье, проходили трое моряков. Мы попросили их помочь. Впятером подняли этого мужчину и понесли в общежитие треста столовых, которое находилось тут же рядом, я там работала до войны.

По дороге моряки спросили - кто это, родственник или просто знакомый. Я сказала, что ни то и ни другое, просто человек, и они не стали дальше расспрашивать.

Пришли в общежитие, а там холодина и, конечно, нет ничего съестного. Положили мужчину на пол, Елизавета Павловна осталась с ним, я же отправилась добывать пищу.

Хорошо, что директором столовой на углу была моя знакомая, Аграфена Ивановна Шилова, добрая старушка, я ее давно знаю. Рассказала ей, в чем дело, попросила помощи.

Аграфена Ивановна покачала головой и все-таки налила мне литровую банку супа из дуранды. Потом добавила две лепешки, сказав, чтобы одну я съела сама.

Но я есть не могла, спрятала банку за пазуху и поспешила в общежитие. Там мы начали выливать суп - он еще теплый был - прямо в рот больному. Очень обрадовались, когда больной стал оживать.

Сел на полу, сам стал кушать. Правда, вяло, но все-таки ел. Достал документы, и мы познакомились. Оказывается, он рабочий завода металлоизделий Дмитрий Сергеевич Павлов. Ослаб потому, что весь свой паек отдавал больной жене, но все равно не спас ее - умерла от истощения.

Мы поговорили с ним, велели из общежития до утра не выходить, все-таки там теплее, чем на улице, и отправились с Елизаветой Павловной в обратный путь.

Трудный получился день, еле дошли до дому, И спать легли в моей комнате, обнявшись как сестры.

- Маша, миленькая, - сказала мне Елизавета Павловна,- доживем ли мы с тобой до хорошей жизни?

- Спи, Лиза, обязательно доживем, - ответила я.

Потом я вылезла из-под теплого одеяла, и опять села за свою тетрадку. Если не выдержу, пусть узнают люди, как мы жили в Ленинграде под фашистской блокадой...
________________________________________________________________________
Из книги: Подвиг Ленинграда. Документально-художественный сборник. М., Военное изд-во МО СССР, 1960
Tags: Санкт-Петербург, другая жизнь, память
Subscribe
promo lenavoronova september 14, 2019 10:40 6
Buy for 30 tokens
Приглашаю на субботние трансляции (ютуб) в 15 часов по московскому времени. Говорим о людях, временах, нравах. Слушаем советы Ангелов - Хранителей и других Небесных помощников. https://www.youtube.com/user/LenaVoronova1 ...Чудеса есть - их просто нужно увидеть... С любовью, писатель эзотерик Лена…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments